Subversion-Projekte lars-tiefland.laravel_shop

<?php

namespace Faker\Provider\ru_RU;

class Text extends \Faker\Provider\Text

{

    public function realText($maxNbChars = 200, $indexSize = 2)

    {

        $realText = parent::realText($maxNbChars, $indexSize);

        return iconv('UTF-8', 'UTF-8//IGNORE', $realText);

    }

    /**

     * From ru.wikisource.org

     *

     * Текст доступен по лицензии Creative Commons Attribution-ShareAlike,

     * в отдельных случаях могут действовать дополнительные условия.

     * Подробнее см. Условия использования.

     *

     *

     * Title: Мертвые души

     *

     * Author: Гоголь Николай

     *

     * Posting Date: May 20, 2008

     * [Last updated: August 2, 2012]

     *

     * Language: Russian

     *

     * @see     https://wikimediafoundation.org/wiki/Terms_of_Use/

     * @see    http://ru.wikisource.org/wiki/%D0%9C%D1%91%D1%80%D1%82%D0%B2%D1%8B%D0%B5_%D0%B4%D1%83%D1%88%D0%B8_(%D0%93%D0%BE%D0%B3%D0%BE%D0%BB%D1%8C)/%D0%A2%D0%BE%D0%BC_I/%D0%93%D0%BB%D0%B0%D0%B2%D0%B0_I

     *

     * @var string

     */

    protected static $baseText = <<<'EOT'

Глава первая

В ворота гостиницы губернского города NN въехала довольно красивая

рессорная небольшая бричка, в какой ездят холостяки: отставные

подполковники, штабс-капитаны, помещики, имеющие около сотни душ

крестьян, — словом, все те, которых называют господами средней руки. В

бричке сидел господин, не красавец, но и не дурной наружности, ни

слишком толст, ни слишком тонок; нельзя сказать, чтобы стар, однако ж

и не так, чтобы слишком молод. Въезд его не произвел в городе

совершенно никакого шума и не был сопровожден ничем особенным; только

два русские мужика, стоявшие у дверей кабака против гостиницы, сделали

кое-какие замечания, относившиеся, впрочем, более к экипажу, чем к

сидевшему в нем. «Вишь ты, — сказал один другому, — вон какое колесо!

что ты думаешь, доедет то колесо, если б случилось, в Москву или не

доедет?» — «Доедет», — отвечал другой. «А в Казань-то, я думаю, не

доедет?» — «В Казань не доедет», — отвечал другой. Этим разговор и

кончился. Да еще, когда бричка подъехала к гостинице, встретился

молодой человек в белых канифасовых панталонах, весьма узких и

коротких, во фраке с покушеньями на моду, из-под которого видна была

манишка, застегнутая тульскою булавкою с бронзовым пистолетом. Молодой

человек оборотился назад, посмотрел экипаж, придержал рукою картуз,

чуть не слетевший от ветра, и пошел своей дорогой.

Когда экипаж въехал на двор, господин был встречен трактирным слугою,

или половым, как их называют в русских трактирах, живым и вертлявым до

такой степени, что даже нельзя было рассмотреть, какое у него было

лицо. Он выбежал проворно, с салфеткой в руке, — весь длинный и в

длинном демикотонном сюртуке со спинкою чуть не на самом затылке,

встряхнул волосами и повел проворно господина вверх по всей деревянной

галерее показывать ниспосланный ему богом покой. Покой был известного

рода, ибо гостиница была тоже известного рода, то есть именно такая,

как бывают гостиницы в губернских городах, где за два рубля в сутки

проезжающие получают покойную комнату с тараканами, выглядывающими,

как чернослив, из всех углов, и дверью в соседнее помещение, всегда

заставленною комодом, где устроивается сосед, молчаливый и спокойный

человек, но чрезвычайно любопытный, интересующийся знать о всех

подробностях проезжающего. Наружный фасад гостиницы отвечал ее

внутренности: она была очень длинна, в два этажа; нижний не был

выщекатурен и оставался в темно-красных кирпичиках, еще более

потемневших от лихих погодных перемен и грязноватых уже самих по себе;

верхний был выкрашен вечною желтою краскою; внизу были лавочки с

хомутами, веревками и баранками. В угольной из этих лавочек, или,

лучше, в окне, помещался сбитенщик с самоваром из красной меди и лицом

так же красным, как самовар, так что издали можно бы подумать, что на

окне стояло два самовара, если б один самовар не был с черною как

смоль бородою.

Пока приезжий господин осматривал свою комнату, внесены были его

пожитки: прежде всего чемодан из белой кожи, несколько поистасканный,

показывавший, что был не в первый раз в дороге. Чемодан внесли кучер

Селифан, низенький человек в тулупчике, и лакей Петрушка, малый лет

тридцати, в просторном подержанном сюртуке, как видно с барского

плеча, малый немного суровый на взгляд, с очень крупными губами и

носом. Вслед за чемоданом внесен был небольшой ларчик красного дерева

с штучными выкладками из карельской березы, сапожные колодки и

завернутая в синюю бумагу жареная курица. Когда все это было внесено,

кучер Селифан отправился на конюшню возиться около лошадей, а лакей

Петрушка стал устроиваться в маленькой передней, очень темной конурке,

куда уже успел притащить свою шинель и вместе с нею какой-то свой

собственный запах, который был сообщен и принесенному вслед за тем

мешку с разным лакейским туалетом. В этой конурке он приладил к стене

узенькую трехногую кровать, накрыв ее небольшим подобием тюфяка,

убитым и плоским, как блин, и, может быть, так же замаслившимся, как

блин, который удалось ему вытребовать у хозяина гостиницы.

Покамест слуги управлялись и возились, господин отправился в общую

залу. Какие бывают эти общие залы — всякий проезжающий знает очень

хорошо: те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху

от трубочного дыма и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а

еще более туземными купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили

сюда сам-шест и сам-сём испивать свою известную пару чаю; тот же

закопченный потолок; та же копченая люстра со множеством висящих

стеклышек, которые прыгали и звенели всякий раз, когда половой бегал

по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом, на котором сидела

такая же бездна чайных чашек, как птиц на морском берегу; те же

картины во всю стену, писанные масляными красками, — словом, все то

же, что и везде; только и разницы, что на одной картине изображена

была нимфа с такими огромными грудями, какие читатель, верно, никогда

не видывал. Подобная игра природы, впрочем, случается на разных

исторических картинах, неизвестно в какое время, откуда и кем

привезенных к нам в Россию, иной раз даже нашими вельможами,

любителями искусств, накупившими их в Италии по совету везших их

курьеров. Господин скинул с себя картуз и размотал с шеи шерстяную,

радужных цветов косынку, какую женатым приготовляет своими руками

супруга, снабжая приличными наставлениями, как закутываться, а

холостым — наверное не могу сказать, кто делает, бог их знает, я

никогда не носил таких косынок. Размотавши косынку, господин велел

подать себе обед. Покамест ему подавались разные обычные в трактирах

блюда, как-то: щи с слоеным пирожком, нарочно сберегаемым для

проезжающих в течение нескольких неделей, мозги с горошком, сосиски с

капустой, пулярка жареная, огурец соленый и вечный слоеный сладкий

пирожок, всегда готовый к услугам; покамест ему все это подавалось и

разогретое, и просто холодное, он заставил слугу, или полового,

рассказывать всякий вздор — о том, кто содержал прежде трактир и кто

теперь, и много ли дает дохода, и большой ли подлец их хозяин; на что

половой, по обыкновению, отвечал: «О, большой, сударь, мошенник». Как

в просвещенной Европе, так и в просвещенной России есть теперь весьма

много почтенных людей, которые без того не могут покушать в трактире,

чтоб не поговорить с слугою, а иногда даже забавно пошутить над ним.

Впрочем, приезжий делал не всё пустые вопросы; он с чрезвычайною

точностию расспросил, кто в городе губернатор, кто председатель

палаты, кто прокурор, — словом, не пропустил ни одного значительного

чиновника; но еще с большею точностию, если даже не с участием,

расспросил обо всех значительных помещиках: сколько кто имеет душ

крестьян, как далеко живет от города, какого даже характера и как

часто приезжает в город; расспросил внимательно о состоянии края: не

было ли каких болезней в их губернии — повальных горячек, убийственных

какие-либо лихорадок, оспы и тому подобного, и все так обстоятельно и

с такою точностию, которая показывала более, чем одно простое

любопытство. В приемах своих господин имел что-то солидное и

высмаркивался чрезвычайно громко. Неизвестно, как он это делал, но

только нос его звучал, как труба. Это, по-моему, совершенно невинное

достоинство приобрело, однако ж, ему много уважения со стороны

трактирного слуги, так что он всякий раз, когда слышал этот звук,

встряхивал волосами, выпрямливался почтительнее и, нагнувши с вышины

свою голову, спрашивал: не нужно ли чего? После обеда господин выкушал

чашку кофею и сел на диван, подложивши себе за спину подушку, которую

в русских трактирах вместо эластической шерсти набивают чем-то

чрезвычайно похожим на кирпич и булыжник. Тут начал он зевать и

приказал отвести себя в свой нумер, где, прилегши, заснул два часа.

Отдохнувши, он написал на лоскутке бумажки, по просьбе трактирного

слуги, чин, имя и фамилию для сообщения куда следует, в полицию. На

бумажке половой, спускаясь с лестницы, прочитал по складам следующее:

«Коллежский советник Павел Иванович Чичиков, помещик, по своим

надобностям». Когда половой все еще разбирал по складам записку, сам

Павел Иванович Чичиков отправился посмотреть город, которым был, как

казалось, удовлетворен, ибо нашел, что город никак не уступал другим

губернским городам: сильно била в глаза желтая краска на каменных

домах и скромно темнела серая на деревянных. Домы были в один, два и

полтора этажа, с вечным мезонином, очень красивым, по мнению

губернских архитекторов. Местами эти дома казались затерянными среди

широкой, как поле, улицы и нескончаемых деревянных заборов; местами

сбивались в кучу, и здесь было заметно более движения народа и

живости. Попадались почти смытые дождем вывески с кренделями и

сапогами, кое-где с нарисованными синими брюками и подписью какого-то

Аршавского портного; где магазин с картузами, фуражками и надписью:

«Иностранец Василий Федоров»; где нарисован был бильярд с двумя

игроками во фраках, в какие одеваются у нас на театрах гости, входящие

в последнем акте на сцену. Игроки были изображены с прицелившимися

киями, несколько вывороченными назад руками и косыми ногами, только

что сделавшими на воздухе антраша. Под всем этим было написано: «И вот

заведение». Кое-где просто на улице стояли столы с орехами, мылом и

пряниками, похожими на мыло; где харчевня с нарисованною толстою рыбою

и воткнутою в нее вилкою. Чаще же всего заметно было потемневших

двуглавых государственных орлов, которые теперь уже заменены

лаконическою надписью: «Питейный дом». Мостовая везде была плоховата.

Он заглянул и в городской сад, который состоял из тоненьких дерев,

дурно принявшихся, с подпорками внизу, в виде треугольников, очень

красиво выкрашенных зеленою масляною краскою. Впрочем, хотя эти

деревца были не выше тростника, о них было сказано в газетах при

описании иллюминации, что «город наш украсился, благодаря попечению

гражданского правителя, садом, состоящим из тенистых, широковетвистых

дерев, дающих прохладу в знойный день», и что при этом «было очень

умилительно глядеть, как сердца граждан трепетали в избытке

благодарности и струили потоки слез в знак признательности к господину

градоначальнику». Расспросивши подробно будочника, куда можно пройти

ближе, если понадобится, к собору, к присутственным местам, к

губернатору, он отправился взглянуть на реку, протекавшую посредине

города, дорогою оторвал прибитую к столбу афишу, с тем чтобы, пришедши

домой, прочитать ее хорошенько, посмотрел пристально на проходившую по

деревянному тротуару даму недурной наружности, за которой следовал

мальчик в военной ливрее, с узелком в руке, и, еще раз окинувши все

глазами, как бы с тем, чтобы хорошо припомнить положение места,

отправился домой прямо в свой нумер, поддерживаемый слегка на лестнице

трактирным слугою. Накушавшись чаю, он уселся перед столом, велел

подать себе свечу, вынул из кармана афишу, поднес ее к свече и стал

читать, прищуря немного правый глаз. Впрочем, замечательного немного

было в афишке: давалась драма г. Коцебу, в которой Ролла играл г.

Попльвин, Кору — девица Зяблова, прочие лица были и того менее

замечательны; однако же он прочел их всех, добрался даже до цены

партера и узнал, что афиша была напечатана в типографии губернского

правления, потом переворотил на другую сторону: узнать, нет ли и там

чего-нибудь, но, не нашедши ничего, протер глаза, свернул опрятно и

положил в свой ларчик, куда имел обыкновение складывать все, что ни

попадалось. День, кажется, был заключен порцией холодной телятины,

бутылкою кислых щей и крепким сном во всю насосную завертку, как

выражаются в иных местах обширного русского государства.

Весь следующий день посвящен был визитам; приезжий отправился делать

визиты всем городским сановникам. Был с почтением у губернатора,

который, как оказалось, подобно Чичикову был ни толст, ни тонок собой,

имел на шее Анну, и поговаривали даже, что был представлен к звезде;

впрочем, был большой добряк и даже сам вышивал иногда по тюлю. Потом

отправился к вице-губернатору, потом был у прокурора, у председателя

палаты, у полицеймейстера, у откупщика, у начальника над казенными

фабриками… жаль, что несколько трудно упомнить всех сильных мира сего;

но довольно сказать, что приезжий оказал необыкновенную деятельность

насчет визитов: он явился даже засвидетельствовать почтение инспектору

врачебной управы и городскому архитектору. И потом еще долго сидел в

бричке, придумывая, кому бы еще отдать визит, да уж больше в городе не

нашлось чиновников. В разговорах с сими властителями он очень искусно

умел польстить каждому. Губернатору намекнул как-то вскользь, что в

его губернию въезжаешь, как в рай, дороги везде бархатные, и что те

правительства, которые назначают мудрых сановников, достойны большой

похвалы. Полицеймейстеру сказал что-то очень лестное насчет городских

будочников; а в разговорах с вице-губернатором и председателем палаты,

которые были еще только статские советники, сказал даже ошибкою два

раза: «ваше превосходительство», что очень им понравилось. Следствием

этого было то, что губернатор сделал ему приглашение пожаловать к нему

того же дня на домашнюю вечеринку, прочие чиновники тоже, с своей

стороны, кто на обед, кто на бостончик, кто на чашку чаю.

О себе приезжий, как казалось, избегал много говорить; если же

говорил, то какими-то общими местами, с заметною скромностию, и

разговор его в таких случаях принимал несколько книжные обороты: что

он незначащий червь мира сего и не достоин того, чтобы много о нем

заботились, что испытал много на веку своем, претерпел на службе за

правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его, и что

теперь, желая успокоиться, ищет избрать наконец место для жительства,

и что, прибывши в этот город, почел за непременный долг

засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам. Вот все, что

узнали в городе об этом новом лице, которое очень скоро не преминуло

показать себя на губернаторской вечеринке. Приготовление к этой

вечеринке заняло с лишком два часа времени, и здесь в приезжем

оказалась такая внимательность к туалету, какой даже не везде

видывано. После небольшого послеобеденного сна он приказал подать

умыться и чрезвычайно долго тер мылом обе щеки, подперши их извнутри

языком; потом, взявши с плеча трактирного слуги полотенце, вытер им со

всех сторон полное свое лицо, начав из-за ушей и фыркнув прежде раза

два в самое лицо трактирного слуги. Потом надел перед зеркалом

манишку, выщипнул вылезшие из носу два волоска и непосредственно за

тем очутился во фраке брусничного цвета с искрой. Таким образом

одевшись, покатился он в собственном экипаже по бесконечно широким

улицам, озаренным тощим освещением из кое-где мелькавших океан.

Впрочем, губернаторский дом был так освещен, хоть бы и для бала;

коляска с фонарями, перед подъездом два жандарма, форейторские крики

вдали — словом, всё как нужно. Вошедши в зал, Чичиков должен был на

минуту зажмурить глаза, потому что блеск от свечей, ламп и дамских

платьев был страшный. Все было залито светом. Черные фраки мелькали и

носились врознь и кучами там и там, как носятся мухи на белом сияющем

рафинаде в пору жаркого июльского лета, когда старая ключница рубит и

делит его на сверкающие обломки перед открытым окном; дети все глядят,

собравшись вокруг, следя любопытно за движениями жестких рук ее,

подымающих молот, а воздушные эскадроны мух, поднятые легким воздухом,

влетают смело, как полные хозяева, и, пользуясь подслеповатостию

старухи и солнцем, беспокоящим глаза ее, обсыпают лакомые куски где

вразбитную, где густыми кучами Насыщенные богатым летом, и без того на

всяком шагу расставляющим лакомые блюда, они влетели вовсе не с тем,

чтобы есть, но чтобы только показать себя, пройтись взад и вперед по

сахарной куче, потереть одна о другую задние или передние ножки, или

почесать ими у себя под крылышками, или, протянувши обе передние

лапки, потереть ими у себя над головою, повернуться и опять улететь, и

опять прилететь с новыми докучными эскадронами. Не успел Чичиков

осмотреться, как уже был схвачен под руку губернатором, который

представил его тут же губернаторше. Приезжий гость и тут не уронил

себя: он сказал какой-то комплимент, весьма приличный для человека

средних лет, имеющего чин не слишком большой и не слишком малый. Когда

установившиеся пары танцующих притиснули всех к стене, он, заложивши

руки назад, глядел на них минуты две очень внимательно. Многие дамы

были хорошо одеты и по моде, другие оделись во что бог послал в

губернский город. Мужчины здесь, как и везде, были двух родов: одни

тоненькие, которые всё увивались около дам; некоторые из них были

такого рода, что с трудом можно было отличить их от петербургских,

имели так же весьма обдуманно и со вкусом зачесанные бакенбарды или

просто благовидные, весьма гладко выбритые овалы лиц, так же небрежно

подседали к дамам, так же говорили по-французски и смешили дам так же,

как и в Петербурге. Другой род мужчин составляли толстые или такие же,

как Чичиков, то есть не так чтобы слишком толстые, однако ж и не

тонкие. Эти, напротив того, косились и пятились от дам и посматривали

только по сторонам, не расставлял ли где губернаторский слуга зеленого

стола для виста. Лица у них были полные и круглые, на иных даже были

бородавки, кое-кто был и рябоват, волос они на голове не носили ни

хохлами, ни буклями, ни на манер «черт меня побери», как говорят

французы, — волосы у них были или низко подстрижены, или прилизаны, а

черты лица больше закругленные и крепкие. Это были почетные чиновники

в городе. Увы! толстые умеют лучше на этом свете обделывать дела свои,

нежели тоненькие. Тоненькие служат больше по особенным поручениям или

только числятся и виляют туда и сюда; их существование как-то слишком

легко, воздушно и совсем ненадежно. Толстые же никогда не занимают

косвенных мест, а все прямые, и уж если сядут где, то сядут надежно и

крепко, так что скорей место затрещит и угнется под ними, а уж они не

слетят. Наружного блеска они не любят; на них фрак не так ловко

скроен, как у тоненьких, зато в шкатулках благодать божия. У

тоненького в три года не остается ни одной души, не заложенной в

ломбард; у толстого спокойно, глядь — и явился где-нибудь в конце

города дом, купленный на имя жены, потом в другом конце другой дом,

потом близ города деревенька, потом и село со всеми угодьями. Наконец

толстый, послуживши богу и государю, заслуживши всеобщее уважение,

оставляет службу, перебирается и делается помещиком, славным русским

барином, хлебосолом, и живет, и хорошо живет. А после него опять

тоненькие наследники спускают, по русскому обычаю, на курьерских все

отцовское добро. Нельзя утаить, что почти такого рода размышления

занимали Чичикова в то время, когда он рассматривал общество, и

следствием этого было то, что он наконец присоединился к толстым, где

встретил почти все знакомые лица: прокурора с весьма черными густыми

бровями и несколько подмигивавшим левым глазом так, как будто бы

говорил: «Пойдем, брат, в другую комнату, там я тебе что-то скажу», —

человека, впрочем, серьезного и молчаливого; почтмейстера, низенького

человека, но остряка и философа; председателя палаты, весьма

рассудительного и любезного человека, — которые все приветствовали

его, как старинного знакомого, на что Чичиков раскланивался несколько

набок, впрочем, не без приятности. Тут же познакомился он с весьма

обходительным и учтивым помещиком Маниловым и несколько неуклюжим на

взгляд Собакевичем, который с первого раза ему наступил на ногу,

сказавши: «Прошу прощения». Тут же ему всунули карту на вист, которую

он принял с таким же вежливым поклоном. Они сели за зеленый стол и не

вставали уже до ужина. Все разговоры совершенно прекратились, как

случается всегда, когда наконец предаются занятию дельному. Хотя

почтмейстер был очень речист, но и тот, взявши в руки карты, тот же

час выразил на лице своем мыслящую физиономию, покрыл нижнею губою

верхнюю и сохранил такое положение во все время игры. Выходя с фигуры,

он ударял по столу крепко рукою, приговаривая, если была дама: «Пошла,

старая попадья!», если же король: «Пошел, тамбовский мужик!» А

председатель приговаривал: «А я его по усам! А я ее по усам!» Иногда

при ударе карт по столу вырывались выражения: «А! была не была, не с

чего, так с бубен!» Или же просто восклицания: «черви! червоточина!

пикенция!» или: «пикендрас! пичурущух! пичура!» и даже просто:

«пичук!» — названия, которыми перекрестили они масти в своем обществе.

По окончании игры спорили, как водится, довольно громко. Приезжий наш

гость также спорил, но как-то чрезвычайно искусно, так что все видели,

что он спорил, а между тем приятно спорил. Никогда он не говорил: «вы

пошли», но: «вы изволили пойти», «я имел честь покрыть вашу двойку» и

тому подобное. Чтобы еще более согласить в чем-нибудь своих

противников, он всякий раз подносил им всем свою серебряную с финифтью

табакерку, на дне которой заметили две фиалки, положенные туда для

запаха. Внимание приезжего особенно заняли помещики Манилов и

Собакевич, о которых было упомянуто выше. Он тотчас же осведомился о

них, отозвавши тут же несколько в сторону председателя и почтмейстера.

Несколько вопросов, им сделанных, показали в госте не только

любознательность, но и основательность; ибо прежде всего расспросил

он, сколько у каждого из них душ крестьян и в каком положении

находятся их имения, а потом уже осведомился, как имя и отчество. В

немного времени он совершенно успел очаровать их. Помещик Манилов, еще

вовсе человек не пожилой, имевший глаза сладкие, как сахар, и щуривший

их всякий раз, когда смеялся, был от него без памяти. Он очень долго

жал ему руку и просил убедительно сделать ему честь своим приездом в

деревню, к которой, по его словам, было только пятнадцать верст от

городской заставы. На что Чичиков с весьма вежливым наклонением головы

и искренним пожатием руки отвечал, что он не только с большою охотою

готов это исполнить, но даже почтет за священнейший долг. Собакевич

тоже сказал несколько лаконически: «И ко мне прошу», — шаркнувши

ногою, обутою в сапог такого исполинского размера, которому вряд ли

где можно найти отвечающую ногу, особливо в нынешнее время, когда и на

Руси начинают выводиться богатыри.

На другой день Чичиков отправился на обед и вечер к полицеймейстеру,

где с трех часов после обеда засели в вист и играли до двух часов

ночи. Там, между прочим, он познакомился с помещиком Ноздревым,

человеком лет тридцати, разбитным малым, который ему после трех-

четырех слов начал говорить «ты». С полицеймейстером и прокурором

Ноздрев тоже был на «ты» и обращался по-дружески; но, когда сели

играть в большую игру, полицеймейстер и прокурор чрезвычайно

внимательно рассматривали его взятки и следили почти за всякою картою,

с которой он ходил. На другой день Чичиков провел вечер у председателя

палаты, который принимал гостей своих в халате, несколько замасленном,

и в том числе двух каких-то дам. Потом был на вечере у вице-

губернатора, на большом обеде у откупщика, на небольшом обеде у

прокурора, который, впрочем, стоил большого; на закуске после обедни,

данной городским главою, которая тоже стоила обеда. Словом, ни одного

часа не приходилось ему оставаться дома, и в гостиницу приезжал он с

тем только, чтобы заснуть. Приезжий во всем как-то умел найтиться и

показал в себе опытного светского человека. О чем бы разговор ни был,

он всегда умел поддержать его: шла ли речь о лошадином заводе, он

говорил и о лошадином заводе; говорили ли о хороших собаках, и здесь

он сообщал очень дельные замечания; трактовали ли касательно

следствия, произведенного казенною палатою, — он показал, что ему

небезызвестны и судейские проделки; было ли рассуждение о бильярдной

игре — и в бильярдной игре не давал он промаха; говорили ли о

добродетели, и о добродетели рассуждал он очень хорошо, даже со

слезами на глазах; об выделке горячего вина, и в горячем вине знал он

прок; о таможенных надсмотрщиках и чиновниках, и о них он судил так,

как будто бы сам был и чиновником и надсмотрщиком. Но замечательно,

что он все это умел облекать какою-то степенностью, умел хорошо

держать себя. Говорил ни громко, ни тихо, а совершенно так, как

следует. Словом, куда ни повороти, был очень порядочный человек. Все

чиновники были довольны приездом нового лица. Губернатор об нем

изъяснился, что он благонамеренный человек; прокурор — что он дельный

человек; жандармский полковник говорил, что он ученый человек;

председатель палаты — что он знающий и почтенный человек;

полицеймейстер — что он почтенный и любезный человек; жена

полицеймейстера — что он любезнейший и обходительнейший человек. Даже

сам Собакевич, который редко отзывался о ком-нибудь с хорошей стороны,

приехавши довольно поздно из города и уже совершенно раздевшись и

легши на кровать возле худощавой жены своей, сказал ей: «Я, душенька,

был у губернатора на вечере, и у полицеймейстера обедал, и

познакомился с коллежским советником Павлом Ивановичем Чичиковым:

преприятный человек!» На что супруга отвечала: «Гм!»— и толкнула его

ногою.

Такое мнение, весьма лестное для гостя, составилось о нем в городе, и

оно держалось до тех пор, покамест одно странное свойство гостя и

предприятие, или, как говорят в провинциях, пассаж, о котором читатель

скоро узнает, не привело в совершенное недоумение почти всего города.

Глава вторая

Уже более недели приезжий господин жил в городе, разъезжая по

вечеринкам и обедам и таким образом проводя, как говорится, очень

приятно время. Наконец он решился перенести свои визиты за город и

навестить помещиков Манилова и Собакевича, которым дал слово. Может

быть, к сему побудила его другая, более существенная причина, дело

более серьезное, близшее к сердцу… Но обо всем этом читатель узнает

постепенно и в свое время, если только будет иметь терпение прочесть

предлагаемую повесть, очень длинную, имеющую после раздвинуться шире и

просторнее по мере приближения к концу, венчающему дело. Кучеру

Селифану отдано было приказание рано поутру заложить лошадей в

известную бричку; Петрушке приказано было оставаться дома, смотреть за

комнатой и чемоданом. Для читателя будет не лишним познакомиться с

сими двумя крепостными людьми нашего героя. Хотя, конечно, они лица не

так заметные, и то, что называют второстепенные или даже

третьестепенные, хотя главные ходы и пружины поэмы не на них

утверждены и разве кое-где касаются и легко зацепляют их, — но автор

любит чрезвычайно быть обстоятельным во всем и с этой стороны,

несмотря на то что сам человек русский, хочет быть аккуратен, как

немец. Это займет, впрочем, не много времени и места, потому что не

много нужно прибавить к тому, что уже читатель знает, то есть что

Петрушка ходил в несколько широком коричневом сюртуке с барского плеча

и имел по обычаю людей своего звания, крупный нос и губы. Характера он

был больше молчаливого, чем разговорчивого; имел даже благородное

побуждение к просвещению, то есть чтению книг, содержанием которых не

затруднялся: ему было совершенно все равно, похождение ли влюбленного

героя, просто букварь или молитвенник, — он всё читал с равным

вниманием; если бы ему подвернули химию, он и от нее бы не отказался.

Ему нравилось не то, о чем читал он, но больше самое чтение, или,

лучше сказать, процесс самого чтения, что вот-де из букв вечно выходит

какое-нибудь слово, которое иной раз черт знает что и значит. Это

чтение совершалось более в лежачем положении в передней, на кровати и

на тюфяке, сделавшемся от такого обстоятельства убитым и тоненьким,

как лепешка. Кроме страсти к чтению, он имел еще два обыкновения,

составлявшие две другие его характерические черты: спать не

раздеваясь, так, как есть, в том же сюртуке, и носить всегда с собою

какой-то свой особенный воздух, своего собственного запаха,

отзывавшийся несколько жилым покоем, так что достаточно было ему

только пристроить где-нибудь свою кровать, хоть даже в необитаемой

дотоле комнате, да перетащить туда шинель и пожитки, и уже казалось,

что в этой комнате лет десять жили люди. Чичиков, будучи человек

весьма щекотливый и даже в некоторых случаях привередливый, потянувши

к себе воздух на свежий нос поутру, только помарщивался да встряхивал

головою, приговаривая: «Ты, брат, черт тебя знает, потеешь, что ли.

Сходил бы ты хоть в баню». На что Петрушка ничего не отвечал и

старался тут же заняться какие-нибудь делом; или подходил с плеткой к

висевшему барскому фраку, или просто прибирал что-нибудь. Что думал он

в то время, когда молчал, — может быть, он говорил про себя: «И ты,

однако ж, хорош, не надоело тебе сорок раз повторять одно и то же», —

бог ведает, трудно знать, что думает дворовый крепостной человек в то

время, как барин ему дает наставление. Итак, вот что на первый раз

можно сказать о Петрушке. Кучер Селифан был совершенно другой человек…

Но автор весьма совестится занимать так долго читателей людьми низкого

класса, зная по опыту, как неохотно они знакомятся с низкими

сословиями. Таков уже русский человек: страсть сильная зазнаться с

тем, который бы хотя одним чином был его повыше, и шапочное знакомство

с графом или князем для него лучше всяких тесных дружеских отношений.

Автор даже опасается за своего героя, который только коллежский

советник. Надворные советники, может быть, и познакомятся с ним, но

те, которые подобрались уже к чинам генеральским, те, бог весть, может

быть, даже бросят один из тех презрительных взглядов, которые

бросаются гордо человеком на все, что ни пресмыкается у ног его, или,

что еще хуже, может быть, пройдут убийственным для автора невниманием.

Но как ни прискорбно то и другое, а все, однако ж, нужно возвратиться

к герою. Итак, отдавши нужные приказания еще с вечера, проснувшись

поутру очень рано, вымывшись, вытершись с ног до головы мокрою губкой,

что делалось только по воскресным дням, — а в тот день случись

воскресенье, — выбрившись таким образом, что щеки сделались настоящий

атлас в рассуждении гладкости и лоска, надевши фрак брусничного цвета

с искрой и потом шинель на больших медведях, он сошел с лестницы,

поддерживаемый под руку то с одной, то с другой стороны трактирным

слугою, и сел в бричку. С громом выехала бричка из-под ворот гостиницы

на улицу. Проходивший поп снял шляпу, несколько мальчишек в замаранных

рубашках протянули руки, приговаривая: «Барин, подай сиротиньке!»

Кучер, заметивши, что один из них был большой охотник становиться на

запятки, хлыснул его кнутом, и бричка пошла прыгать по камням. Не без

радости был вдали узрет полосатый шлагбаум, дававший знать, что

мостовой, как и всякой другой муке, будет скоро конец; и еще несколько

раз ударившись довольно крепко головою в кузов, Чичиков понесся

наконец по мягкой земле. Едва только ушел назад город, как уже пошли

писать, по нашему обычаю, чушь и дичь по обеим сторонам дороги: кочки,

ельник, низенькие жидкие кусты молодых сосен, обгорелые стволы старых,

дикий вереск и тому подобный вздор. Попадались вытянутые по шнурку

деревни, постройкою похожие на старые складенные дрова, покрытые

серыми крышами с резными деревянными под ними украшениями в виде

висячих шитых узорами утиральников. Несколько мужиков, по обыкновению,

зевали, сидя на лавках перед воротами в своих овчинных тулупах. Бабы с

толстыми лицами и перевязанными грудями смотрели из верхних окон; из

нижних глядел теленок или высовывала слепую морду свою свинья. Словом,

виды известные. Проехавши пятнадцатую версту, он вспомнил, что здесь,

по словам Манилова, должна быть его деревня, но и шестнадцатая верста

пролетела мимо, а деревни все не было видно, и если бы не два мужика.

попавшиеся навстречу, то вряд ли бы довелось им потрафить на лад. На

вопрос, далеко ли деревня Заманиловка, мужики сняли шляпы, и один из

них, бывший поумнее и носивший бороду клином, отвечал:

— Маниловка, может быть, а не Заманиловка?

— Ну да, Маниловка.

— Маниловка! а как проедешь еще одну версту, так вот тебе, то есть,

— так прямо направо.

— Направо? — отозвался кучер.

— Направо, — сказал мужик. — Это будет тебе дорога в Маниловку; а

— Заманиловки никакой нет. Она зовется так, то есть ее прозвание

— Маниловка, а Заманиловки тут вовсе нет. Там прямо на горе увидишь

— дом, каменный, в два этажа, господский дом, в котором, то есть,

— живет сам господин. Вот это тебе и есть Маниловка, а Заманиловки

— совсем нет никакой здесь и не было.

Поехали отыскивать Маниловку. Проехавши две версты, встретили поворот

на проселочную дорогу, но уже и две, и три, и четыре версты, кажется,

сделали, а каменного дома в два этажа все еще не было видно. Тут

Чичиков вспомнил, что если приятель приглашает к себе в деревню за

пятнадцать верст, то значит, что к ней есть верных тридцать. Деревня

Маниловка немногих могла заманить своим местоположением. Дом

господский стоял одиночкой на юру, то есть на возвышении, открытом

всем ветрам, какие только вздумается подуть; покатость горы, на

которой он стоял, была одета подстриженным дерном. На ней были

разбросаны по-английски две-три клумбы с кустами сиреней и желтых

акаций; пять-шесть берез небольшими купами кое-где возносили свои

мелколистные жиденькие вершины. Под двумя из них видна была беседка с

плоским зеленым куполом, деревянными голубыми колоннами и надписью:

«Храм уединенного размышления»; пониже пруд, покрытый зеленью, что,

впрочем, не в диковинку в аглицких садах русских помещиков. У подошвы

этого возвышения, и частию по самому скату, темнели вдоль и поперек

серенькие бревенчатые избы, которые герой наш, неизвестно по каким

причинам, в ту ж минуту принялся считать и насчитал более двухсот;

нигде между ними растущего деревца или какой-нибудь зелени; везде

глядело только одно бревно. Вид оживляли две бабы, которые, картинно

подобравши платья и подтыкавшись со всех сторон, брели по колени в

пруде, влача за два деревянные кляча изорванный бредень, где видны

были два запутавшиеся рака и блестела попавшаяся плотва; бабы,

казались, были между собою в ссоре и за что-то перебранивались.

Поодаль в стороне темнел каким-то скучно-синеватым цветом сосновый

лес. Даже самая погода весьма кстати прислужилась: день был не то

ясный, не то мрачный, а какого-то светло-серого цвета, какой бывает

только на старых мундирах гарнизонных солдат, этого, впрочем, мирного

войска, но отчасти нетрезвого по воскресным дням. Для пополнения

картины не было недостатка в петухе, предвозвестнике переменчивой

погоды, который, несмотря на то что голова продолблена была до самого

мозгу носами других петухов по известным делам волокитства, горланил

очень громко и даже похлопывал крыльями, обдерганными, как старые

рогожки. Подъезжая ко двору, Чичиков заметил на крыльце самого

хозяина, который стоял в зеленом шалоновом сюртуке, приставив руку ко

лбу в виде зонтика над глазами, чтобы рассмотреть получше подъезжавший

экипаж. По мере того как бричка близилась к крыльцу, глаза его

делались веселее и улыбка раздвигалась более и более.

— Павел Иванович! — вскричал он наконец, когда Чичиков вылезал из

— брички. — Насилу вы таки нас вспомнили!

Оба приятеля очень крепко поцеловались, и Манилов увел своего гостя в

комнату. Хотя время, в продолжение которого они будут проходить сени,

переднюю и столовую, несколько коротковато, но попробуем, не успеем ли

как-нибудь им воспользоваться и сказать кое-что о хозяине дома. Но тут

автор должен признаться, что подобное предприятие очень трудно.

Гораздо легче изображать характеры большого размера: там просто бросай

краски со всей руки на полотно, черные палящие глаза нависшие брови,

перерезанный морщиною лоб, перекинутый через плечо черный или алый,

как огонь, плащ — и портрет готов; но вот эти все господа, которых

много на свете, которые с вида очень похожи между собою, а между тем

как приглядишься, увидишь много самых неуловимых особенностей, — эти

господа страшно трудны для портретов. Тут придется сильно напрягать

внимание, пока заставишь перед собою выступить все тонкие, почти

невидимые черты, и вообще далеко придется углублять уже изощренный в

науке выпытывания взгляд.

Один бог разве мог сказать, какой был характер Манилова. Есть род

людей, известных под именем: люди так себе, ни то ни се, ни в городе

Богдан ни в селе Селифан, по словам пословицы. Может быть, к ним

следует примкнуть и Манилова. На взгляд он был человек видный; черты

лица его были не лишены приятности, но в эту приятность, казалось,

чересчур было передано сахару; в приемах и оборотах его было что-то

заискивающее расположения и знакомства. Он улыбался заманчиво, был

белокур, с голубыми глазами. В первую минуту разговора с ним не можешь

не сказать: «Какой приятный и добрый человек!» В следующую за тем

минуту ничего не скажешь, а в третью скажешь: «Черт знает что такое!»

— и отойдешь подальше; если ж не отойдешь, почувствуешь скуку

смертельную. От него не дождешься никакого живого или хоть даже

заносчивого слова, какое можешь услышать почти от всякого, если

коснешься задирающего его предмета. У всякого есть свой задор: у

одного задор обратился на борзых собак; другому кажется, что он

сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места в

ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним

вершком повыше той, которая ему назначена; пятый, с желанием более

ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться на гулянье с

флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже

незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание

сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или

двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь

порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или

ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было.

Дома он говорил очень мало и большею частию размышлял и думал, но о

чем он думал, тоже разве богу было известно. Хозяйством нельзя сказать

чтобы он занимался, он даже никогда не ездил на поля, хозяйство шло

как-то само собою. Когда приказчик говорил: «Хорошо бы, барин, то и то

сделать», — «Да, недурно, — отвечал он обыкновенно, куря трубку,

которую курить сделал привычку, когда еще служил в армии, где считался

скромнейшим, деликатнейшим и образованнейшим офицером. „Да, именно

недурно“, — повторял он. Когда приходил к нему мужик и, почесавши

рукою затылок, говорил: „Барин, позволь отлучиться на работу, по'дать

заработать“, — „Ступай“, — говорил он, куря трубку, и ему даже в

голову не приходило, что мужик шел пьянствовать. Иногда, глядя с

крыльца на двор и на пруд, говорил он о том, как бы хорошо было, если

бы вдруг от дома провести подземный ход или чрез пруд выстроить

каменный мост, на котором бы были по обеим сторонам лавки, и чтобы в

них сидели купцы и продавали разные мелкие товары, нужные для

крестьян. При этом глаза его делались чрезвычайно сладкими и лицо

принимало самое довольное выражение; впрочем, все эти прожекты так и

оканчивались только одними словами. В его кабинете всегда лежала

какая-то книжка, заложенная закладкою на четырнадцатой странице,

которую он постоянно читал уже два года. В доме его чего-нибудь вечно

недоставало: в гостиной стояла прекрасная мебель, обтянутая щегольской

шелковой материей, которая, верно, стоила весьма недешево; но на два

кресла ее недостало, и кресла стояли обтянуты просто рогожею; впрочем,

хозяин в продолжение нескольких лет всякий раз предостерегал своего

гостя словами: „Не садитесь на эти кресла, они еще не готовы“. В иной

комнате и вовсе не было мебели, хотя и было говорено в первые дни

после женитьбы: „Душенька, нужно будет завтра похлопотать, чтобы в эту

комнату хоть на время поставить мебель“. Ввечеру подавался на стол

очень щегольской подсвечник из темной бронзы с тремя античными

грациями, с перламутным щегольским щитом, и рядом с ним ставился

какой-то просто медный инвалид, хромой, свернувшийся на сторону и весь

в сале, хотя этого не замечал ни хозяин, ни хозяйка, ни слуги. Жена

его… впрочем, они были совершенно довольны друг другом. Несмотря на то

что минуло более восьми лет их супружеству, из них все еще каждый

приносил другому или кусочек яблочка, или конфетку, или орешек и

говорил трогательно-нежным голосом, выражавшим совершенную любовь:

„Разинь, душенька, свой ротик, я тебе положу этот кусочек“. Само собою

разумеется, что ротик раскрывался при этом случае очень грациозно. Ко

дню рождения приготовляемы были сюрпризы: какой-нибудь бисерный

чехольчик на зубочистку. И весьма часто, сидя на диване, вдруг,

совершенно неизвестно из каких причин, один, оставивши свою трубку, а

другая работу, если только она держалась на ту пору в руках, они

напечатлевали друг другу такой томный и длинный поцелуй, что в

продолжение его можно бы легко выкурить маленькую соломенную сигарку.

Словом, они были, то что говорится, счастливы. Конечно, можно бы

заметить, что в доме есть много других занятий, кроме продолжительных

поцелуев и сюрпризов, и много бы можно сделать разных запросов. Зачем,

например, глупо и без толку готовится на кухне? зачем довольно пусто в

кладовой? зачем воровка ключница? зачем нечистоплотны и пьяницы слуги?

зачем вся дворня спит немилосердым образом и повесничает все остальное

время? Но все это предметы низкие, а Манилова воспитана хорошо. А

хорошее воспитание, как известно, получается в пансионах. А в

пансионах, как известно, три главные предмета составляют основу

человеческих добродетелей: французский язык, необходимый для счастия

семейственной жизни, фортепьяно, для составления приятных минут

супругу, и, наконец, собственно хозяйственная часть: вязание кошельков

и других сюрпризов. Впрочем, бывают разные усовершенствования и

изменения в мето'дах, особенно в нынешнее время; все это более зависит

от благоразумия и способностей самих содержательниц пансиона. В других

пансионах бывает таким образом, что прежде фортепьяно, потом

французский язык, а там уже хозяйственная часть. А иногда бывает и

так, что прежде хозяйственная часть, то есть вязание сюрпризов, потом

французский язык, а там уже фортепьяно. Разные бывают мето'ды. Не

мешает сделать еще замечание, что Манилова… но, признаюсь, о дамах я

очень боюсь говорить, да притом мне пора возвратиться к нашим героям,

которые стояли уже несколько минут перед дверями гостиной, взаимно

упрашивая друг друга пройти вперед.

— Сделайте милость, не беспокойтесь так для меня, я пройду после, —

— говорил Чичиков.

— Нет, Павел Иванович, нет, вы гость, — говорил Манилов, показывая ему

— рукою на дверь.

— Не затрудняйтесь, пожалуйста, не затрудняйтесь. Пожалуйста,

— проходите, — говорил Чичиков.

— Нет уж извините, не допущу пройти позади такому приятному,

— образованному гостю.

— Почему ж образованному?.. Пожалуйста, проходите.

— Ну да уж извольте проходить вы.

— Да отчего ж?

— Ну да уж оттого! — сказал с приятною улыбкою Манилов.

Наконец оба приятеля вошли в дверь боком и несколько притиснули друг

друга.

— Позвольте мне вам представить жену мою, — сказал Манилов. —

— Душенька! Павел Иванович!

Чичиков, точно, увидел даму, которую он совершенно было не приметил,

раскланиваясь в дверях с Маниловым. Она была недурна, одета к лицу. На

ней хорошо сидел матерчатый шелковый капот бледного цвета; тонкая

небольшая кисть руки ее что-то бросила поспешно на стол и сжала

батистовый платок с вышитыми уголками. Она поднялась с дивана, на

котором сидела; Чичиков не без удовольствия подошел к ее ручке.

Манилова проговорила, несколько даже картавя, что он очень обрадовал

их своим приездом и что муж ее не проходило дня, чтобы не вспоминал о

нем.

— Да, — примолвил Манилов, — уж она, бывало, все спрашивает меня: «Да

— что же твой приятель не едет?» — «Погоди, душенька, приедет». А вот

— вы наконец и удостоили нас своим посещением. Уж такое, право,

— доставили наслаждение… майский день… именины сердца…

Чичиков, услышавши, что дело уже дошло до именин сердца, несколько

даже смутился и отвечал скромно, что ни громкого имени не имеет, ни

даже ранга заметного.

— Вы всё имеете, — прервал Манилов с такою же приятною улыбкою, — всё

— имеете, даже еще более.

— Как вам показался наш город? — примолвила Манилова. — Приятно ли

— провели там время?

— Очень хороший город, прекрасный город, — отвечал Чичиков, — и время

— провел очень приятно: общество самое обходительное.

— А как вы нашли нашего губернатора? — сказала Манилова.

— Не правда ли, что препочтеннейший и прелюбезнейший человек? —

— прибавил Манилов.

— Совершенная правда, — сказал Чичиков, — препочтеннейший человек. И

— как он вошел в свою должность, как понимает ее! Нужно желать

— побольше таких людей.

— Как он может этак, знаете, принять всякого, блюсти деликатность в

— своих поступках, — присовокупил Манилов с улыбкою и от удовольствия

— почти совсем зажмурил глаза, как кот, у которого слегка пощекотали

— за ушами пальцем.

— Очень обходительный и приятный человек, — продолжал Чичиков, — и

— какой искусник! я даже никак не мог предполагать этого. Как хорошо

— вышивает разные домашние узоры! Он мне показывал своей работы

— кошелек: редкая дама может так искусно вышить.

— А вице-губернатор, не правда ли, какой милый человек? — сказал

— Манилов, опять несколько прищурив глаза.

— Очень, очень достойный человек, — отвечал Чичиков.

— Ну, позвольте, а как вам показался полицеймейстер? Не правда ли, что

— очень приятный человек?

— Чрезвычайно приятный, и какой умный, какой начитанный человек! Мы у

— него проиграли в вист вместе с прокурором и председателем палаты до

— самых поздних петухов; очень, очень достойный человек.

— Ну, а какого вы мнения о жене полицеймейстера? — прибавила Манилова.

— — Не правда ли, прелюбезная женщина?

— О, это одна из достойнейших женщин, каких только я знаю, — отвечал

— Чичиков

Засим не пропустили председателя палаты, почтмейстера и таким образом

перебрали почти всех чиновников города, которые все оказались самыми

достойными людьми.

— Вы всегда в деревне проводите время? — сделал наконец, в свою

— очередь, вопрос Чичиков.

— Больше в деревне, — отвечал Манилов. — впрочем, приезжаем в город

— для того только, чтобы увидеться с образованными людьми. Одичаешь,

— знаете, будешь все время жить взаперти.

— Правда, правда, — сказал Чичиков.

— Конечно, — продолжал Манилов, — другое дело, если бы соседство было

— хорошее, если бы, например, такой человек, с которым бы в некотором

— роде можно было поговорить о любезности, о хорошем обращении,

— следить какую-нибудь этакую науку, чтобы этак расшевелило душу, дало

— бы, так сказать, паренье этакое… — Здесь он еще что-то хотел

— выразить, но, заметивши, что несколько зарапортовался, ковырнул

— только рукою в воздухе и продолжал: — Тогда, конечно, деревня и

— уединение имели бы очень много приятностей. Но решительно нет

— никого… Вот только иногда почитаешь «Сын отечества».

Чичиков согласился с этим совершенно, прибавивши, что ничего не может

быть приятнее, как жить в уединенье, наслаждаться зрелищем природы и

почитать иногда какую-нибудь книгу…

— Но знаете ли, — прибавил Манилов, — все если нет друга, с которым бы

— можно поделиться…

— О, это справедливо, это совершенно справедливо! — прервал Чичиков. —

— Что все сокровища тогда в мире! «Не имей денег, имей хороших людей

— для обращения», сказал один мудрец.

— И знаете, Павел Иванович! — сказал Манилов, явя в лице своем

— выражение не только сладкое, но даже приторное, подобное той

— микстуре, которую ловкий светский доктор засластил немилосердно,

— воображая ею обрадовать пациента. — Тогда чувствуешь какое-то, в

— некотором роде, духовное наслаждение… Вот как, например, теперь,

— когда случай мне доставил счастие, можно сказать образцовое,

— говорить с вами и наслаждаться приятным вашим разговоров…

— Помилуйте, что ж за приятный разговор?.. Ничтожный человек, и больше

— ничего, — отвечал Чичиков.

— О! Павел Иванович, позвольте мне быть откровенным: я бы с радостию

— отдал половину всего моего состояния, чтобы иметь часть тех

— достоинств, которые имеете вы!..

— Напротив, я бы почел с своей стороны за величайшее…

Неизвестно, до чего бы дошло взаимное излияние чувств обоих приятелей,

если бы вошедший слуга не доложил, что кушанье готово.

— Прошу покорнейше, — сказал Манилов. — Вы извините, если у нас нет

— такого обеда, какой на паркетах и в столицах, у нас просто, по

— русскому обычаю, щи, но от чистого сердца. Покорнейше прошу.

Тут они еще несколько времени поспорили о том, кому первому войти, и

наконец Чичиков вошел боком в столовую.

В столовой уже стояли два мальчика, сыновья Манилова, которые были в

тех летах, когда сажают уже детей за стол, но еще на высоких стульях.

При них стоял учитель, поклонившийся вежливо и с улыбкою. Хозяйка села

за свою суповую чашку; гость был посажен между хозяином и хозяйкою,

слуга завязал детям на шею салфетки.

— Какие миленькие дети, — сказал Чичиков, посмотрев на них, — а

— который год?

— Старшему осьмой, а меньшему вчера только минуло шесть, — сказала

— Манилова.

— Фемистоклюс! — сказал Манилов, обратившись к старшему, который

— старался освободить свой подбородок, завязанный лакеем в салфетку.

Чичиков поднял несколько бровь, услышав такое отчасти греческое имя,

которому, неизвестно почему, Манилов дал окончание на «юс», но

постарался тот же час привесть лицо в обыкновенное положение.

— Фемистоклюс, скажи мне, какой лучший город во Франции?

Здесь учитель обратил все внимание на Фемистоклюса и казалось, хотел

ему вскочить в глаза, но наконец совершенно успокоился и кивнул

головою, когда Фемистоклюс сказал: «Париж».

— А у нас какой лучший город? — спросил опять Манилов.

Учитель опять настроил внимание.

— Петербург, — отвечал Фемистоклюс.

— А еще какой?

— Москва, — отвечал Фемистоклюс.

— Умница, душенька! — сказал на это Чичиков. — Скажите, однако ж… —

— продолжал он, обратившись тут же с некоторым видом изумления к

— Маниловым, — в такие лета и уже такие сведения! Я должен вам

— сказать, что в этом ребенке будут большие способности.

— О, вы еще не знаете его, — отвечал Манилов, — у него чрезвычайно

— много остроумия. Вот меньшой, Алкид, тот не так быстр, а этот

— сейчас, если что-нибудь встретит, букашку, козявку, так уж у него

— вдруг глазенки и забегают; побежит за ней следом и тотчас обратит

— внимание. Я его прочу по дипломатической части. Фемистоклюс, —

— продолжал он, снова обратясь к нему, — хочешь быть посланником?

— Хочу, — отвечал Фемистоклюс, жуя хлеб и болтая головой направо и

— налево.

В это время стоявший позади лакей утер посланнику нос, и очень хорошо

сделал, иначе бы канула в суп препорядочная посторонняя капля.

Разговор начался за столом об удовольствии спокойной жизни,

прерываемый замечаниями хозяйки о городском театре и об актерах.

Учитель очень внимательно глядел на разговаривающих и, как только

замечал, что они были готовы усмехнуться, в ту же минуту открывал рот

и смеялся с усердием. Вероятно, он был человек признательный и хотел

заплатить этим хозяину за хорошее обращение. Один раз, впрочем, лицо

его приняло суровый вид, и он строго застучал по столу, устремив глаза

на сидевших насупротив его детей. Это было у места, потому что

Фемистоклюс укусил за ухо Алкида, и Алкид, зажмурив глаза и открыв

рот, готов был зарыдать самым жалким образом, но, почувствовав, что за

это легко можно было лишиться блюда, привел рот в прежнее положение и

начал со слезами грызть баранью кость, от которой у него обе щеки

лоснились жиром. Хозяйка очень часто обращалась к Чичикову с словами:

«Вы ничего не кушаете, вы очень мало взяли». На что Чичиков отвечал

всякий раз: «Покорнейше благодарю, я сыт, приятный разговор лучше

всякого блюда».

Уже встали из-за стола. Манилов был доволен чрезвычайно и, поддерживая

рукою спину своего гостя, готовился таким образом препроводить его в

гостиную, как вдруг гость объявил с весьма значительным видом, что он

намерен с ним поговорить об одном очень нужном деле.

— В таком случае позвольте мне вас попросить в мой кабинет, — сказал

— Манилов и повел в небольшую комнату, обращенную окном на синевший

— лес. — Вот мой уголок, — сказал Манилов.

— Приятная комнатка, — сказал Чичиков, окинувши ее глазами.

Комната была, точно, не без приятности: стены были выкрашены какой-то

голубенькой краской вроде серенькой, четыре стула, одно кресло, стол,

на котором лежала книжка с заложенною закладкою, о которой мы уже

имели случай упомянуть, несколько исписанных бумаг, но больше всего

было табаку. Он был в разных видах: в картузах и в табачнице, и,

наконец, насыпан был просто кучею на столе. На своих окнах тоже

помещены были горки выбитой из трубки золы, расставленные не без

старания очень красивыми рядками. Заметно было, что это иногда

доставляло хозяину препровождение времени.

— Позвольте вас попросить расположиться в этих креслах, — сказал

— Манилов. — Здесь вам будет попокойнее.

— Позвольте, я сяду на стуле.

— Позвольте вам этого не позволить, — сказал Манилов с улыбкою. — Это

— кресло у меня уж ассигновано для гостя: ради или не ради, но должны

— сесть.

Чичиков сел.

— Позвольте мне вас попотчевать трубочкою.

— Нет, не курю, — отвечал Чичиков ласково и как бы с видом сожаления.

— Отчего? — сказал Манилов тоже ласково и с видом сожаления.

— Не сделал привычки, боюсь; говорят, трубка сушит.

— Позвольте мне вам заметить, что это предубеждение. Я полагаю даже,

— что курить трубку гораздо здоровее, нежели нюхать табак. В нашем

— полку был поручик, прекраснейший и образованнейший человек, который

— не выпускал изо рта трубки не только за столом, но даже, с

— позволения сказать, во всех прочих местах. И вот ему теперь уже

— сорок с лишком лет, но, благодари бога, до сих пор так здоров, как

— нельзя лучше.

Чичиков заметил, что это, точно, случается и что натуре находится

много вещей, неизъяснимых даже для обширного ума.

— Но позвольте прежде одну просьбу… — проговорил он голосом, в котором

— отдалось какое-то странное или почти странное выражение, и вслед за

— тем неизвестно чего оглянулся назад. — Как давно вы изволили

— подавать ревизскую сказку?

— Да уж давно; а лучше сказать не припомню.

— Как с того времени много у вас умерло крестьян?

— А не могу знать; об этом, я полагаю, нужно спросить приказчика. Эй,

— человек! позови приказчика, он должен быть сегодня здесь.

Приказчик явился. Это был человек лет под сорок, бривший бороду,

ходивший в сюртуке и, по-видимому, проводивший очень покойную жизнь,

потому что лицо его глядело какою-то пухлою полнотою, а желтоватый

цвет кожи и маленькие глаза показывали, что он знал слишком хорошо,

что такое пуховики и перины. Можно было видеть тотчас, что он совершил

свое поприще, как совершают его все господские приказчики: был прежде

просто грамотным мальчишкой в доме, потом женился на какой-нибудь

Агашке-ключнице, барыниной фаворитке, сделался сам ключником, а там и

приказчиком. А сделавшись приказчиком, поступал, разумеется, как все

приказчики: водился и кумился с теми, которые на деревне были

побогаче, подбавлял на тягла победнее, проснувшись в девятом часу

утра, поджидал самовара и пил чай.

— Послушай, любезный! сколько у нас умерло крестьян с тех пор, как

— подавали ревизию?

— Да как сколько? Многие умирали с тех пор, — сказал приказчик и при

— этом икнул, заслонив рот слегка рукою, наподобие щитка.

— Да, признаюсь, а сам так думал, — подхватил Манилов, — именно, очень

— многие умирали! — Тут он оборотился к Чичикову и прибавил еще: —

— Точно, очень многие.

— А как, например, числом? — спросил Чичиков.